?

Log in

макушка


Итак, всё самое важное, на что следует обратить внимание в этом журнале, 
находится под тагой текстура,
или под тагой домыслы,
а сказки это сказки
моя первая книга находится здесь
книга "Август" в электронном варианте здесь


          То была совсем маленькая дверь. Крохотная. В иных домах такие двери назывались попросту дверцами. Но ей ни к чему было знать об этом. И она не знала. 
          Каждое утро и вечер она открывалась и закрывалась по одному лишь касанию хозяйской руки. Рука была гладкая и нежная, скорее всего женская. Она слегка дотрагивалась до дверной ручки, потягивала ее чуть-чуть указательным пальчиком, и дверь с радостью открывалась ей.  

кот под катомCollapse )

cat

о дельфинах

Однажды в меня влюбился дельфин. Сложно сказать, как именно мы познакомились. Какая-то компания, друзья друзей, обычное дело. Я бы никогда не обратила на него внимание, он был ничем не примечательный красивый дельфин. Но как-то мы остались наедине, и он разговорился. Он говорил очень долго и воодушевленно, правда, я не понимала ни слова. Языки никогда не были моим коньком, и в школе, в свое время, я предпочла им математику. Откуда мне было знать, что я встречу дельфина.
Когда его речь была закончена, он замолчал, так что мне пришлось сказать, что я никогда еще не встречала дельфинов. Мы подружились. Стали повсюду бывать вместе, к всеобщей радости наших друзей. А они только и говорили, что мне очень повезло, ведь "редко кому удается повстречать такого красивого дельфина". Что они говорили ему, я не знаю, потому что даже спустя год нашего общения, я все еще не понимала, о чем болтают дельфины.
Тогда же мы поселились в уютной лагуне на берегу океана. Лагуна была небольшая, со всех сторон окруженная отвесными утесами. Дельфин каждый день уходил на охоту, потому что он был охочим до нее, а я оставалась дома и рисовала палкой на песке всяческие математические формулы. 
Поскольку дельфин питался только рыбой, а я рыбу не ем, ужинали мы раздельно, или в тишине и смущении. Дельфина это расстраивало. Всем известно, что совместный ужин - залог здоровых отношений. А у нас такого залога не было. Начались ссоры, скандалы и бросания песком в глаза. На какое-то время мы расходились, вернее - он просто не приплывал домой, и я все дни проводила за формулами, пытаясь вычислить, что же я делаю не так.
Потом он возвращался, и у нас вновь все налаживалось, но только до первого ужина. Все повторялось снова и снова.
И однажды, когда дельфин в очередной раз ушел на охоту, я собрала свои вещи и уехала. У меня не было конкретной цели, куда уезжать. Я просто перемещалась из города в город, из страны в страну, пока вновь не ощутила цену времени, и не вспомнила все то, о чем я мечтала еще маленькой девочкой. Тогда я проехала всю оставшуюся часть мира, все оставшиеся страны и города, и вернулась в нашу лагуну.
Когда я пришла домой, дельфин как раз был дома. Он был сер и сутул, чего я раньше за ним не замечала, ведь он всегда казался мне таким красивым. 
- Здравствуй, - сказала я ему, - я вернулась.
- Здравствуй, - сказал он мне, - откуда ты знаешь дельфиний язык?
- Я выучила его, пока путешествовала. Он оказался таким простым, - улыбнулась я.
Дельфин молча смотрел на меня. Тогда я продолжила:
- Я вернулась, потому что ушла не прощаясь. Я хочу, чтобы ты простил меня. Я была очень глупа. Я не понимала ни тебя, ни себя, ни нас. Теперь я понимаю. 
- А я не понимаю. Что ты хочешь сказать? - спросил дельфин.
- Ничего. Я пришла попрощаться, но попрощаться на твоем языке. Прощай.
С этими словами я хотела уйти. Но дельфин догнал меня:
- Как ты можешь вот так уходить? Разве ты не любишь меня?
- Больше всего на свете.
- Тогда почему ты уходишь?
- Потому что ты - прекраснейший из существ, которых я когда-либо встречала. Ты лучшее, что было со мной за всю мою жизнь. Но беда в том, что мне не нужно лучшее, милый. Мне нужно - мое.
С этими словами я, наконец, ушла. И больше никогда не встречала дельфина. Как впрочем и других - лучших представителей своего вида. Я состарилась в одиночестве, после долгой мучительной болезни, которая в конце концов добила меня. Но я умерла счастливой, потому что таков был мой выбор.

двое


- Ах, Сергей Федорович, а помните, вы тогда сказали что-то такое, сейчас уже не вспомню, что именно... Я тогда еще подумала, что ведь только что подумала то же самое, но не успела произнести, как вы меня опередили. Я тогда это подумала, но так и не сказала. И вот я решила сказать это сейчас, потому что я все это время помнила об этом, но было как-то не к месту об этом говорить.
- Хм, не помню, чтобы я когда-либо говорил что-то такое...
- Да, да, Сергей Федорович, вы правы, возможно, это даже были не вы, а кто-то другой. Но это не имеет значения. Я должна была произнести это просто вслух, понимаете? Не тогда, так сейчас. И теперь все как будто бы встало на свои места.
- Хм, не помню, чтобы когда-либо все стояло на своих местах...
- Да, да, Сергей Федорович, вы снова правы! Нет ничего правильного, как и нет ничего неправильного, все просто есть. Все просто существует. Так, как ему приходится. Так, как у него получается. Ах, жизнь так упорядоченна в этом своем перманентном хаосе, что невыносимость этой красоты просто разрывает мне сердце...
- Хм, не помню, чтобы когда-либо хотя бы одно сердце действительно разорвалось...
- Боже мой! Сергей Федорович, родненький, да что же еще мне сказать, чтобы вы позвали меня под венец?!
- А вы, Машенька, помолчите. Помолчите маленько.

проседь

Дети бросаются на зажженную сигарету в руке, как на амбразуру. Каждому свое удовольствие. А город тем временем плещет золотом через край, даже воздух теплеет, и говорят уже о третьем бабье лете. Каждому своя ложь. А я никак не нарадуюсь, как же мне повезло - с самой собой. Повезло же. Никому так не повезет со мной, как мне. Каждому свой сам.


Posted via m.livejournal.com.

вот так вот

У моей сестры теперь другая фамилия, и я думаю, а что вообще нас связывает, кроме пары клеток, и воспоминаний детства, когда нас свозили на лето к бабушке в Крым и мы дружили. Это было несколько лет подряд, но гораздо больше времени прошло с тех пор. Гораздо больше. Что осталось от тех нас - нам нынешним?
Я не знаю, не знаю.
Знаю, что я мечтала, тогда, в детстве, когда нас разлучили, что "вот пройдет 10 лет, мы встретимся, и я расскажу им - ей и брату - как я хотела их увидеть, как я хотела им рассказать вот это и это, как я мечтала о них ". И 10 лет прошло, и мы нашлись (спасибо соц сетям), и ничего. Пустота и камни. Нам не о чем говорить, и нечего вспомнить. Воспоминания остались, от них никуда не деться, но их нечего обсуждать.
И вот я смотрю вконтакте ее фото со свадьбы, и думаю, как же так, как же так. А вот так, - отвечает жизнь, - вот так вот.


Posted via m.livejournal.com.

В какой-то момент я почти одурела от резкой четкости предметов на кухне. Вдруг кухня явилась передо мной во всем своем сущностном неглиже, и мне закружило голову. Все предметы за Ней внезапно резко ударили по глазам, когда взгляд соскользнул с привычного насеста Ее переносицы. Тут уж я не смогла удержаться, чтобы не заглянуть в Нее, пока Она рассказывала, а я силилась вспомнить начало истории, когда я еще Ее слушала, когда предметы вокруг Нее не перебивали Ее — чтобы найти связь в Ее убежавшей вперед истории. Я вперилась в Нее, в Ее, все более расширяющиеся по мере того, как она рассказывала, зрачки, которые и распахнулись настежь, — о, распутное гостеприимство! — и затянули меня вовнутрь. Тогда необходимость искать ту связь пропала, потому что я увидела Ее историю прямо там, прямо в Ней самой.
А Она звучала о той самой обиде, которую только Тот-Самый-Мужчина может нанести женщине. И я видела эту пропасть, и овраг, и котлован внутри Нее, который в каждой женщине вырывает Тот-Самый-Мужчина. В эту яму потом сыпятся все те, кто встречается ей после его ухода. Потому что Тот-Самый-Мужчина всегда уходит — от женщины, как изначально приходит к земле, в которой видит он будущий котлован, и пропасть, и овраг. А все другие сыпятся в него, сыпятся, как лемминги, как крысы, которых Нильс неспешно уводит прочь дразнящей мелодией флейты. Только Нильса там нет, — только овраг, и пропасть, и котлован. В который сыпятся они до тех пор, пока один какой-нибудь не построит мост через тот котлован, и овраг, и пропасть, и больше никуда не уйдет. А котлован заполнится чем-то, чей состав до сих пор еще толком не известен.
И тут я поняла, о чем враз наперебой заговорили все те предметы позади Нее. Именно об этом котловане, и пропасти, и овраге, который не заполнялся после того, как пришел мужчина и построил мост. Она не слышала их, вся кухонная утварь Ее, вся Ее кухня были безмолвны для Нее, не стала слушать и я.
Чайник на плите закипел, и мы стали пить чай.
так странно, что тут еще кто-то есть, и кто-то что-то пишет.
есть кто? :0
в общем, уложила себя спасть вчера в начале третьего. вроде прям вот всё, сейчас лягу и вырублюсь. вырубилась-то да. но тут внезапно мне как приснится - то ли черт опять какой, то ли домовой. в общем, во сне я решила, что это домовой. у меня кровать высокая, и вот он якобы стоит возле нее, только макушку видно, и за руку меня держит, причем держит очень крепко. ни вниз не тянет, ни дергает, ни трясет, просто все крепче и крепче сжимает мне руку. мне жутко. я думаю, надо че-то делать. прогнать его надо. а от страха в бошке всякая срань. вспомнила только слово "прочь", и начинаю ему говорить мол "уйдии прочььь", а он не уходит и все за руку держит. ок, понимаю, что хорошо бы приорнуть. а голос-то в пятках. в общем, просыпаюсь я от стремного своего хрипа - единственное, на что я была способна видимо. ну и, когда проснулась, у кровати никого не было. а руку отлежала очень.

Tags:

Сначала в бездну свалился стул,
потом — упала кровать,
потом — мой стол. Я его столкнул
сам. Не хочу скрывать.
Потом — учебник «Родная речь»,
фото, где вся моя семья.
Потом четыре стены и печь.
Остались пальто и я.
Прощай, дорогая. Сними кольцо,
выпиши вестник мод.
И можешь плюнуть тому в лицо,
кто место мое займет.
ИБ

стырила-понравилось

Причина и следствие

Сейчас один ребёнок лет десяти вошёл в кафе и сел за столик. Официантка подошла к нему.
- Сколько стоит шоколадное мороженое с орешками? – спросил мальчик.
- Пятьдесят центов, - ответила женщина.
Мальчик вытащил руку из кармана и пересчитал монетки.
- Сколько стоит простое мороженое, без ничего? – спросил ребёнок.
Некоторые посетители ожидали за столиками, официантка начала выражать недовольство:
- Двадцать пять центов, - бросила коротко в ответ.
Мальчик опять пересчитал монетки.
- Хочу простое мороженое, - решил он.
Официантка принесла мороженое, бросила на стол счёт и удалилась. Ребёнок закончил есть мороженое, оплатил в кассе счёт и ушёл. Когда официантка вернулась убирать стол, у неё стал комок в горле, когда она увидела, что рядом с пустой вазочкой лежали аккуратно сложенные монетки, двадцать пять центов – её чаевые.

Никогда не делай выводов о человеке, пока не узнаешь причины его поступков.

May. 11th, 2012

shame on me(

logo

Викторина

Я не участвую в войне, война участвует во мне

Мой результат: 6 правильных ответов из 15.

(пройти эту викторину)

счастье

Счастье — это когда тебя любят просто так. Когда в квартире бардак, но есть знак, что скоро все наладится, когда счастье нагрянет. А оно всегда только случайно, впопыхах, в пригородных поездах, в подъездах, немного на площадях, и вообще на открытых пространствах, где в глазном обзоре не помещается, расползаясь во швах, вроде бы маленький, но такой огромный, аллах, или бог, или как ты его называешь, это свое ежеминутное счастье. Класть бы, эти минуты в одну корзину, как в супермаркете на распродажах, вот этого пару, и тройку того, а этих всю пачку сразу, как понесем потом, после кассы, едва расплатившись за эти сырковые массы, пакетов не хватит, хотя руки всего две, и я не припомню, чтоб их не хватало тебе, не припоминаю — ни разу. Счастье — это огромная голова, в которой море бушует, как будто лаская свои острова, и если бы руки не были заняты тяжестью уносимого счастья, это была бы одна большая страна, которая так не хотела бороться, но время пришло, и стала.
Счастье — это вечер весны, тихий, нескромный и пьяный, даже когда это не ты, это все еще странно, все еще пенно, судорожно, невообразимо туманно, но по-прежнему нежно, по-обыкновенному важно. Счастье — это такая надежда на то, что больше не будет страшно.

***

А когда она напивается на какой-то из этих пати, чьем-то очередном двадцатилетии, дне рождения, свадьбе, или даже похоронах, никогда не бывающих кстати, в своих лучших единственных туфлях, синеньких, и без убийственных шпилек, и маленьком черном платье, выбирается из орущей толпы, у кого-то стреляя мартини, пепел в него роняя, а потом и его роняя, добирается до темноты окна, где над всеми мечущимися огнями, словно дынная корка зависает месяц над нами, вспоминает тебя и всю эту ерунду, что была между вами, и выманивает телефон, или номер, забытый, проебанный и начисто стертый из памятей, у кого-нибудь из друзей, что пришел вместе с ней, набирает тебе смс, путается, удаляет, заново жмет кнопку отправить, тут шампанское с пивом в голову ей ударяют, и она звонит.
Надо отдать тебе должное, в эти три с лишним ночи ты не спишь, будто ждешь чего, лунатишь там или тусишь, даже трубку берешь до второго гудка, будто ждал от нее звонка, номер чужой, не ее, но от нее звонка. Ты почему не звонишь? — медленно, пряно произносит она, вмиг трезвея на миг и понимая, что та стена, что секунду назад алкоголем еще была снесена, вновь воздвигнута, даже если он и не понял еще, что это звонит она. Ты там пьешь? Нет, я тут ни в чем не пьяна, я пытаюсь понять почему никогда, сколько б ни было выпито тобой или мной — я тебе звоню, от тебя звонков ноль?



Он молчит, будто в горле застрял снежный ком, что тут скажешь, когда жизнь вверх дном, у него есть работа, плохой сон и какой-никакой свой дом, с окнами, что выходят только во двор, с пустым холодильником и котом, и когда она звонит среди ночи, пьяная, вязкая, вопрошающая — знать бы, чего она хочет, он теряется, искренне недоумевая, что ей ответить, не раня, отсрочить все на потом, трезвая будет — забудет, и дай бог не вспомнит, посеет свой телефон, влюбится, переедет, только бы не отвечать на поставленный прямо, с размаху влепленный в лоб вопрос — ты ведь не любишь меня совсем? Я бы любил, только любить не дорос. Я бы звонил, да что-то сбоит мак ос, и номер из телефонной книги твой куда-то вирус унес... И даже если сказать ей напрямоту, собравши все силы свои, что вечно проблема, вечность невмоготу, мол, нет, не люблю, и знаешь, никогда полюбить не смогу, — она же напьется в хлам и тут же перезвонит. Поэтому он молчит, пока время целует свою тишину на линии между этих двух труб, по-отечески нежно в лоб, не разжимая губ, и слышит, как она успокаивается и засыпает на том конце, думает, утром снова проснется с кнопками на лице.
Вот такое письмо упало на корпоративную почту, я в восхищении:

Дорогие возлюбленные друг, 
Я знаю, что это письмо может быть очень большой сюрприз для вас, я наткнулся на ваш электронный контакт из моего личного досмотра и решил написать вам о моем хранение пожертвований фонд, я верю, что вы будете честно выполнять свои последнее желание перед тем, как умрет. 
Я миссис Sahaquay Амар из Кубы, браков в Ганы Аккре, я 58 лет, я глух и страдают от рака долгое время молочной железы, который повлиял на мою говоря органа. Из всех указанием мое состояние действительно ухудшается, и мои врачи мужественно сообщил мне, что я не могу жить за следующие несколько месяцев, это происходит потому, стадии рака достигла критической стадии. 
Я был воспитан в доме матери ребенка, и вышла замуж за моего покойного мужа в течение двадцати лет без ребенка. Мой муж умер два года назад и членов семьи моего мужа довели меня, потому что я ни один ребенок с мужем и семьей. После его смерти моего мужа я решил не возобновлять замуж, мой муж очень богат и очень много инвестиций, которые семья взяли на себя. 
Я унаследовал США $ 9,6 миллиона долларов (Девять миллионов шестьсот тысяч долларов), что мой покойный муж на хранение в один из охранников финансовой компании здесь, прежде чем он умер. в настоящее время эти деньги до сих пор с безопасностью company.At момент, я связаться с вами с моим ноутбуком в больнице, где я был, проходящих лечение. 
С тех пор я потерял способность говорить и мои врачи пытаются быть все по-человечески возможно, но Бог знает лучше всего. Это мое последнее желание видеть, что эти деньги раздают благотворительные организации, бедные и дома матери детей, откуда я родом. Я хочу, чтобы хорошие гуманитарные, чтобы использовать эти деньги для финансирования церквей, детских домов и вдов вокруг для продвижения дела Божия. 
Я должен сообщить вам, что это было очень тяжело решение, но я должен был сделать смелый шаг к этому вопросу, потому что я больше не вариант (плачет). Я надеюсь, вы поможете увидеть мои последние желания. 
Как только я получу ваш ответ я дам вам контакт охранной фирмы. Пожалуйста, уверяют меня, что вы будете действовать соответственно как я уже говорил herein.Hope услышать от Вас как можно скорее и, наконец, свяжитесь со мной по (mrssahaquay@yahoo.com), если вы действительно хотите помочь мне в этом Божественный проекта. 
пожалуйста, жду Вашего ответа, 
Ваш во Христе, 
Г-жа Sahaquay Амар 
mrssahaquay@yahoo.com. 

work hard

бля, я же не слабак. я это уже точно поняла.
но почему так тяжко вот это. 

это

ммм, знали бы вы как приятно снова почувствовать это. вот с Настей не далее, как вчера говорили о том, как важно - чувствовать что-то. а это тем более. и вот оно наконец, я почувствовала. зиме свойственно отнимать чувствительность. холодеет снаружи - холодеет внутри. 
а надо было просто прореветься, хорошенько так, чтобы все вернулось на круги своя. почти наваяла новую главу мэнтиса, и чувствую как оно свербит внутри, и просится еще и еще. у Ахматовой была такая строка "бывает так: какая-то истома", и не успеваешь осознать, как перед тобой уже написанное, смотрит на тебя и улыбается тебе. 
я тут думала как-то, хорошо бы придумать такое местечко, куда бы можно было бы приходить, чтобы проплакаться. потому что это очень нужно иногда, но всегда и у всех это получается, и вообще есть возможность. у меня например нет такого места, где можно было бы спокойненько повыть. а вот было бы круто, так приходить в какой-нибудь салон, тебе дают билетик в комнату, где есть удобное кресло, плед, мороженое в холодильнике, куча салфеток, телек, по которому нон-стопом все самые груснявые фильмозы или мафон с грустнявыми песнями и тебя запирают там на часок-пару, одного, и ты выплакиваешь все, что есть. а если сделать комнату звуконепроницаемой, то еще и проораться можно. на такой случай, можно там и грушу повесить, с перчатками для биться в придачу. кому как удобнее - выпростать негатив и жалость.
но это так мыслишки.
а вчера я словила от одного человека это удивительное, что теперь могу нести дальше, кому-то другому, пока не иссякнет оно во мне, и мне опять не потребуется искать его снова.

а Лев Толстой тут порадовал твитом о том, как ему не писался Александр I, как он ни старался, ему не писалось несколько дней. и тогда я вообще успокоилась.

Dec. 13th, 2011

я вам скажу одно - мне очень страшно, что мы как будто совсем не ценим это.
а это очень важное, и у нас его так мало. и когда я сама вдруг вспомню о том, 
что забыла про это, мне становится так невыносимо грустно, что хочется вычеркнуть
себя из живущих, и начать заново (ну, только если бы можно было так, но нельзя).
и хотя я понимаю, как никто, как никто другой, что это невозможно - ценить и беречь
это всегда, потому что мы люди, а люди устают, я все равно очень расстраиваюсь,
и каждый раз хочу вдвое, втрое - еще сильнее - любить это, беречь, ценить и 
делиться с другими этим. конечно, тепло, это и есть то, о чем я говорю, его и так 
мало, а скоро зима, почти зима, уже зима, - вот видите, как быстро все происходит,
а вы глупостями какими-то опять занимаетесь там, а не тем, что важно. дураки.

7 декабря

Я сюда почти не пишу, в основном для себя, решив восстановить светлую опцию дневника.
Пишу в основном сюда, если кто еще не там, и не в курсе.
К тому же жж постоянно то досят, то еще че))

Но тем не менее выложу Вам пару последних стишков. Один грустный, другой веселый.

1.
А внутри все скрипит от тебя, ты знаешь, о чем это я?
Будто где-то внутри вновь не закрыта старая дверца моя,
Будто старые рамы клеток моих пропускают сквозняк,
Он танцует дверцу мою влево и вправо, вот так, и вот так.
Она открывается каждый раз, по несколько раз в час,
Сколько бы я не закрывала ее, не захлопывала, не прижимала,
Не напоминала про тот, старый ссаднящий шрамо-отказ.
Петли слабые воют, пока дверь танцует скрипя,
Их бы смазать пора, 
Только масла остатки пошли нам на завтрак, еще тогда.
И от этого никуда не деться, я сижу тут сама не своя,
И зачем-то пытаюсь тебе описать, 
Каково это чувствовать, когда это внутри тебя,
Вот сквозняк и вот скрип, а вот я, и вокруг
Все только спрашивают: 
"Откуда взялась эта бледность лица?"
Им же не объяснишь. Я отвечаю вполголоса: 
"Это у меня от отца".

2. 
Открою маленький секрет: моей сестре тринадцать лет, но несмотря на возраст свой, она серьезна, как балет. Бывало дед придет в обед, — к столу, а там омлет, паштет, бадья котлет, компот из фруктов, винегрет.
Вот дед наелся, обогрет, и закимарил, — сыт и сед, она ему приносит плед, и если в комнате аскет, она погасит свет.
Таков секрет мой, тайна — такова: моя тринадцатилетняя сестра безумно и несчастно влюблена. И день за днем, за годом год, она стареет и растет, и сериозность ее гнёт. Она танцует и поет, не вяжет больше и не шьет, лежит и жрет, ревет и ржет. Ей скоро двадцать один год.
Я говорю ей: Эй, сестра, мне кажется, ты не права, ничья вина, что влюблена, несчастной быть — твоя вина. И потому бросай хандру, иди на улицу в толпу, бери плакат "спасем страну", ори частушки королю,
он это любит. 

Mr. Mantis. Глава 8

            Мистер Мэнтис отдыхает. Осень, и, несмотря на теплый октябрь, щедро одаривающий сад осыпающимися листьями разных форм и цветов, Артур Мэнтис закутан в плед с ног до головы, так, будто бы одна лишь голова его, отдельно от тела, покоится в кресле на груде одеял. Он сидит на террасе своего дома и наблюдает за играющими в саду детьми.   
            Еще утром они были обеспокоены, еще утром весь дом, благодаря им, стоял на ушах. В то утро они нашли у собаки, старой овчарки Доны, маленькое яблоко между подушечек лапы. Дона понимающе смотрела кухарке в глаза, когда та аккуратно извлекала яблоко из лапы, и приговаривала: "Спокойно, моя хорошая, спокойно". Ваза стояла рядом и гладила собаку по голове. Андрей сидел в своей комнате, и спустился только после того, как сестра сообщила ему, что с Доной все хорошо. За обедом он почти не ел.   
            Теперь же они тихи, видать сказалась усталость, сменившая утренний взрыв эмоций. Ваза увлечена игрой, но двигается нехотя. Андрей все больше теряет интерес и, будто бы умышленно, пропускает листья. С террасы ему удобно наблюдать за детьми, как и за опадающими листьями. Их нападало уже много, но, хотя деревья почти разделись, листья продолжают свой снисходительный танец. Снисходительный, но ничуть не печальный, ведь не они грустят — это дереву грустно, всякий раз, когда ему приходится терять свои платья по обрывкам, одно за другим. 
            Миссис Мэнтис уже не раз умоляла его прибрать в саду, чтобы позволить саду спокойно отходить к подступающему сну, и каждый год до этого он уступал ее мольбам, и до первого снега сад был гол и непригляден. Но не в этот раз. "Тебе нравится, что наши дети ковыряются там в грязи! Мисс Мэггот устала стирать за ними!" Нет, нет, в этом году он не уступит. Ему вот-вот исполнится 46, и, значит, наконец, он сможет насладиться осенью, пока она наслаждается им.  
            Улыбка щекочет его губы с внутренней стороны рта: "Ты помнишь? Ты помнишь, Артур? Помнишь, как это было тогда? Как было хорошо... Ведь все было точно таким же!"   
           — Деревья, — думает он.   
           "Да, деревья, — отвечает она, — они были больше, ты прав. Ооо, какими огромными они были! Хотя тогда они были младше".   
           — Как и я, — думает он.   
           "Как и все мы", — продолжает она.  
           "Почему бы тебе не поиграть с ними? Смотри, как им скучно. Ты мог бы зарыть их в листву с головой, им бы понравилось! И тебе тоже, Артур! Тебе, конечно, самому не зарыться теперь, но как бы они смеялись! Совсем как ты тогда, помнишь? У Андрея смех такой же звонкий, как у тебя, почему он так редко смеется? Артур, иди поиграй со своими детьми, сейчас же! Что ты сидишь в этих пледах, словно старик?"   
           — Я и есть старик! Самый настоящий старый пень.   
           "Глупости, Артур! Ты так давно не делал глупости, в этом все дело! Тебе просто нужно немного поиграть с ними, и тогда ты вспомнишь это ощущение, этот восторг и это счастье! Счастье от того, как шуршат листья под ногами, какие упругие на ощупь стебельки от кленовых листьев, сколько прожилок на этих листьях, если смотреть через них на солнце, и как, они пахнут, Артур, ты помнишь? Как же восхитительно они пахнут! А яблоки, помнишь? В той стороне сада раньше было больше яблонь, и этот аромат по осени наполнял все вокруг и даже попадал в дом. Помнишь, как ты любил просыпаться под этот аромат? Ты тогда, как угорелый, одевался и бежал в сад. Мама смеялась над тобой..."  
           — Их больше нет, — вспоминает он.  
           "Конечно, их нет. Их все спилили. Сначала заболело одно деревце, потом другое... И вот осталась только кислая алыча, которую не берет ни одна болезнь... Кому она нужна такая, кислая. Вот яблони были хороши. Артур, иди поиграй с Анд... "   
           — Мы накрываем на стол, милый, будем пить чай, — от неожиданного появления миссис Мэнтис улыбка перекувыркнулась, немного повисела на языке, зацепившись за него, но потом все же сорвалась куда-то в недра его горла, и тяжело шмякнулась на пол где-то в желудке.   
           — Я позову детей, — миссис Мэнтис вышла в сад.   
Мистер Мэнтис сидит на террасе своего дома и смотрит, как жена отчитывает Андрея за грязные коленки его штанов. Она, конечно, еще не заметила, как выглядят эти штаны сзади. Ваза спокойно и молча, не глядя на мать, отряхивает себя, а затем и брата.   
                "Какая она холодная девочка. Красивая, но бесстрастная. Какой же она станет, когда вырастет?  
                Пожалуй, Лиза была такая же, но у нее были веснушки, и смех. У нее был такой смех, что в серванте дребезжала посуда, когда Лизе было весело. Нет, Лиза была просто сдержанна. Ваза же холодна, как лед. И в кого она такая? Неужели в меня?"  
                "Конечно в тебя, — прошептала улыбка, пытаясь выкарабкаться из желудка. — Ты посмотри на себя: груда морщин на одеялах. Когда ты последний раз смешил ее? Когда ты показывал ей фокус, или рассказывал анекдот? О чем ты вообще говоришь со своими детьми, Артур?"  
           — О разном.  
                "Вот именно. Швейцар Карл и тот — любезнее с твоими детьми, Артур. Что с тобой случилось? Я помню тебя живым и подвижным ребенком, тебя дразнили дикарем и, помнишь, та соседская девочка, — кажется ее звали Летиция, она еще уехала жить в Россию, — она называла тебя бешеным. "Ти такой бешенай, Артуар," — говорила она и закатывала глаза, помнишь? Так что же, что с тобой стало?"  
           — Я постарел.  
                "Брось, перестань. Можешь говорить это кому угодно, только не мне. Если бы ты действительно состарился, мы бы сейчас с тобой не разговаривали, Артур. Ты сам прекрасно это знаешь."  
            Ваза и Андрей с охапками листьев переобуваются на крыльце. Миссис Мэнтис в очередной раз говорит, что листья в дом не попадут. Андрей начинает плакать, Ваза неодобрительно смотрит на мать. Она садится на корточки перед братом и что-то шепчет ему на ухо. Андрей отдает ей свой букет разнопестрых листьев. Ваза аккуратно складывает листья в две стопки возле крыльца, и затем берет брата за руку. На террасе отец останавливает их и спрашивает, почему Андрей плачет.  
           — Он переживает из-за Доны, папа, — вперед него отвечает Ваза.  
           — Почему ты отвечаешь за него? Он же не маленький и сам может ответить мне? М, Андрей? Что случилось?  
           — Маме не понравился мой букет, — отвечает мальчик, глядя на отцовские тапочки, торчащие из-под пледа.  
           — Андрей, ну зачем ты? — Ваза закатывает глаза, и мистер Мэнтис чувствует, как что-то подымается у него в горле.  
           — Ваза, не шуми, — он наблюдает, как по ее, только что спокойному и безразличному лицу, пробегает какая-то новая, незнакомая ему в ней, эмоция. Она прячет ее под кожей, под языком и за зубами, когда произносит:  
           — Pardonnez-moi, Père. Можно я пойду?  
           — Нет, погоди. Андрей, подойди, присядь, — Артур Мэнтис с трудом высвобождает из-под пледа свою руку, и приобнимает ею присевшего к нему на колени сына. — Послушай, не думаю, что мама знала, что этот букет предназначался ей. Ты сказал ей, что это для нее? Вот видишь. В следующий раз, когда надумаешь дарить девушке букет, сообщай ей об этом вовремя. Люди пока не умеют читать мысли друг друга, понимаешь? Чудно. А теперь иди умойся и садись за стол, мама приготовила вкусный чай.  
           — Хорошо, папа. — Андрей с шумом уносится куда-то вглубь дома. Мистер Мэнтис ежится, и рука прячется обратно в пледы, будто рано проснувшийся медведь разочарованно возвращается в свою берлогу. Он смотрит на дочь, та безучастно смотрит в окно.  
           — Ваза, — говорит он, глядя в окно в том же направлении, что и она.  
           — Oui, papa, — девочка по-прежнему не отрывает взгляда от окна.  
           — Оставим все лишнее, скажи мне, что ты сказала ему?  
           — Сказала кому, papa?  
           — Андрею. Что ты шепнула ему на крыльце?  
           — Что я шепнула Андрею, когда мы стояли на крыльце?    
           — Да.  
           — Я сказала ему, — лицо ее приобрело другое выражение, которого он также не знал у нее прежде, — я напомнила ему про Дону, папа.  
           — А что насчет Доны?   
            Девочка отрывает взгляд от окна, поворачивает к нему свое лицо, и глядя ему в глаза, осторожно и медленно начинает говорить:  
           — Андрей очень любит Дону, папа, и он очень переживал за нее сегодня. Пока мы собирали листья в саду я рассказала ему, что когда Доррис доставала у нее из лапы это яблочко, Доне было очень больно, но она не плакала. Дона уже старенькая, сказала я ему, но она не плакала, потому что она понимала, что это всего лишь маленькое яблочко, которое делает ей больно, но не настолько больно, чтобы она плакала у всех на виду. Вот, что я сказала ему. После этого он сказал, что решил, что больше не будет плакать.   
Мистер Мэнтис молчит и смотрит на дочь. Ваза вновь смотрит в окно. "Может быть, я ошибся? Может быть, все не так?" Ему кажется, что пока она говорила, щеки ее слегка покраснели. Хотя, возможно, это из-за того, что она вошла с улицы, и еще не снимала пальто.  
           — Я пойду, отец?  
           — Да, конечно. Я сейчас подойду.  
           — Конечно.  
            Мистер Мэнтис остается один. Он видит, как ветер разносит аккуратно уложенные стопки листьев по саду, — по своим местам. "Так-то лучше, — думается ему. — У каждого свой порядок. Кто-то собирает, а кто-то разбрасывает. И все счастливы своим делом".  
                 "Какой у тебя порядок, Артур? — раздается знакомый шепот. — Ты разбрасываешь или собираешь?"  
            В саду появляется Дона, она медленно подходит к дому и, немного задержавшись возле ступеней, взбирается на крыльцо, чтобы тут же развалиться, загородив своим собачьим телом выход и вход.  
            Их взгляды встречаются на секунду, но собака тут же виновато отводит глаза, как делает всегда, когда читает в человеческом взгляде эту грусть, с которой она не может справиться, с которой она не может помочь, ведь она всего лишь собака, — как стыдно, что она всего лишь собака, когда хозяин носит такую грусть во взгляде, — и ей кажется, что если она задержит взгляд еще на секунду, эта грусть просто разорвет ее собачье сердце.  
            — Если бы я знал, — отвечает он всем и сразу. — Что толку собирать? Что толку разбрасывать?  
            "Что толку дышать? Что толку жить? — вторит она ему. — Посмотри на своего пса. Вот она лежит прямо на полу на крыльце, и как ты думаешь, она счастлива?"   
            "Она грустит, ведь она стара и готовится к смерти, — думаешь ты, но черт возьми, Артур! Она грустна только тогда, когда видит, что грустно ее хозяину. В остальное время она счастлива, потому что она жива. И она чувствует, насколько она жива, как чувствует, насколько еще тепла осенняя земля, как нежны упавшие линялые листья, как вкусна еда и как добр хозяин. Из всех бед для нее есть только голод, холод, и недобрый хозяин. Для нее нет несчастья или грусти, разве что хозяйская грусть, которой ей никогда не понять до конца. А как понять грусть, когда такая чудная осень, и такая чудная жизнь?"  
            Дона медленно сходит с крыльца в сад и бесшумно плюхается прямо в груду листьев, возле куста смородины. Мистер Мэнтис не может найти свою трубку в кармане своего халата.  
            К чаю Доррис испекла вкусный пирог с яблоками, и аромат корицы, пока пирог несли в столовую, где все собрались, бросился носиться по всем комнатам, как непослушное любознательное дитя, только что въехавших жильцов. От домашнего тепла и горячего чая, дети раскраснелись. Миссис Мэнтис рассказывала последние новости мадам Катепилляр, оставшейся на чай. Обе смеялись, когда с террасы послышался грохот, а за ним раскатистый смех. Вбежавшая мисс Мэггот сообщила, что мистер Мэнтис, качаясь в кресле, упал с него.  
как замечательно в день борьбы за ликвидацию насилия над женщинами мне приснилось, как меня насилует какой-то мерзкий старый дед, при чем, судя по ощущениям и мыслям во сне - не первый раз, но я никуда не могла от него деться, как будто не было варианта, просто встать и уйти. ужасное ощущение на весь день, не могу избавиться от него никак. тошнотно, мерзко и страшно.

Пабла

Пабло Пикассо сидит на матрасе,
Деньги закончились — задумал взять кассу.
Все стюардессы на Малерей-штрассе
Сбиваются с ног, ища мастер-классы,

Все официантки на Сакхумит роуд
Не получают на чай, чуя голод.
Пабло в ночи выбирается в город,
В сером плаще его кисти и холод.

Все старики, все евреи и дети
Шляпы снимают, Пабло заметив.
Пабло Пикассо стоя в сберкассе,
Вдруг вспоминает, что деньги в матрасе.

***

"Малая теплая речка впадает в большой океан,
Кто-нибудь обьясните ей коварный его обман,
Где-нибудь русло направьте, перекроите план,
Плотину постройте, спрячьте ее в стакан.
Если земля прекратит вращать левитроновый стан,
Кого испугать сумеют пещера или вулкан?
Пожалуйста, переверните теченье ее вспять,
Чтобы вернулась в устье, ее заждалась мать.
Ветер, закрой глаза ей, голову закружи,
Чтобы она растерялась; с озером подружи,
И расскажи, что не каждый
Ручей превратится в фонтан..."
Бредил в лесу умирая,
Заяц, попавший в капкан.

нет

мне кажется, я какой-то неживой и ненастоящий человек. мне  так мало интересно из того, что происходит, из того, что всех интересует.
вернее даже мне так мало интересно - по-настоящему интересно из того, что вокруг. по большей части мне кажется это неважным и я могу без этого жить, но меня терзает эта неинтересность. постоянно терзает.
кажется, что я не живу, или живу не по-настоящему, не в полную силу, как могла бы, или как все живут. кажется, я все время везде опаздываю и все упускаю. упускаю саму жизнь. что я живу неправильно, впустую.
я начинаю что-то делать, и понимаю вдруг что я сейчас должна делать что-то еще, потому что времени так мало. очень мало. до-смерти мало, черт. как же вы все справляетесь с этим давлением. постоянным давлением, что жизнь уходит.
знаете, что я делаю, когда не выдерживаю гнета этих мыслей, о том, что я делаю сейчас что-то не нужное, что-то бессмысленное, что надо что-то делать полезное, надо делать еще, и еще, и еще - я расслабляюсь, и забиваю на все. и врубаю кино или ем. потому что я так не могу, как вы все. просто делать и делать, как робот. я не могу просто смириться и делать хоть что-нибудь, потому что жизнь одна и что бы ты ни делал, что  бы ты ни думал, время все равно будет идти, и ты все равно будешь приближаться к своему краю, своему концу.  я не могу как вы. мне нужно правильное.
но как только я нахожу правильное, я нахожу в нем изъян, и вижу что нужно другое. но правильного просто нет, и надо как вы - просто делать что-то, и это либо оправдается, либо нет. если да то да. если нет, - ты найдешь новое и начнешь заново. но время, чертово время! оно же пройдет, и его уже не будет, его уже не возвратить. мне уже никогда не будет 24, как и сегодняшних 25, этого 5 ноября, когда мне 25 у меня уже никогда не будет, черт черт черт а что я сделала за сегодня? написала пару заметок о кино, которое никто не смотрит, и которые никто не читает. посмотрела пару фильмов, без которых моя жизнь была бы ничем не хуже. что еще? что еще? ничего.
расскажите мне, какой я лентяй и бездарь. расскажите, как надо. или что у всех бывают такие периоды. расскажите, мне нечего ответить на такое, я даже спорить с вами не буду. не потому что я согласна с вами, а потому что, мне нечем это оспорить. потому что я допускаю такую возможность, что вы все прааавы, а я просто сижу вот опять выходные и праздники за компом, и мне не хочется выходить из дома и с кем-то встречаться. потому что мне нравится так проводить свои выходные. 
ну так ок, сиди тогда - скажете вы. главное ведь - чтобы нравилось самой тебе. да, да, да, скажу вам я, а теперь вернитесь в начало поста и прочитайте заново то, что вы видимо пропустили.
Originally posted by baron_myx at Может вы себя обманываете, и вам всё равно?!
*закуривает*

Я попробую объяснить ситуацию.

Понимаете, проблема не в том что мыр Сочи или Усть-Кута плохой. Проблема в полном равнодушии Системы исполнительной, законодательной и судебной власти. Даже не в равнодушии, а в полнейшем пофигизме...просто ну плевать совершенно, даже у людей мало-мальски знакомых с Системой это вызывает оторопь.
Возьмём к примеру Ярославль. Директор вор и клейма ставить негде, доказуха по делу железобетонная, у чувака даже два ИНН *последний писк моды кстати*, прокуратура в деле плодит косяк на косяке и что...он и.о. директор по прежнему на месте, а для Герасимова ищем другое помещение. При этом были звонки из Мск, в ответ на которые велели идти нахер..не прямым текстом но чётко дали понять. И тот кто выслушал, пошёл в указанном направлении и заткнулся....и плевать что он из центра, утёрся.

А случай с Гником, развивается на наших глазах. Но такая же херня, прямое нарушение законодательства, всем насрать. Юристы залупили цену в 70 000 тонн рублей и прямым текстом сказали что дело не выгорит. Журналисты дали понять что это было интересно вчера, а на Дёти забыли через 3 дня.

Когда система боеспособна, тоталитарная она, капиталистическая, то реагирует мгновенно. Система пофигистическая...просто не реагирует.
Почему так произошло?
Тут масса факторов.
Путин виноват, несомненно. Ибо вместо команды, он создал гарем. Его единственная ошибка в том что он не породил второго Путина, выдёргивая и компрометирую любого перспективного. При этом мужик далеко не дурак, просто откладывает всё на завтра, ибо удобно. Сажать надо...завтра, менять надо...завтра, перемены...завтра, а пока живы и славо богу. Вот завтра соберёмся с силами и точно сделаем, а сегодня подождём. А то что отложено на завтра не будет сделано никогда. Живём по сути на одних завтраках. Теперь будут говорить что выберете кого надо..и вот точно всё сделает...к 2020 году в лепёшку расшибусь! Зуб даю и берцовую кость!

Я, вы, мы...народ виноват. Несомненно. Терпение и лень...точнее лень и терпение. Самое противное что народ не просто ленивый, а ещё и очень очень умный. А умная лень страшное дело, ибо умный человек собственное бездействие всегда оправдает и найдёт кого обвинить.
Я родился в маленьком северном посёлке, там было дело об изнасиловании. Что то начали его тянуть, сын там чей то или племянник...короче люди которые по роду занятий, должный действовать, начали рассуждать, а был ли мальчик, а может это его она изнасиловала...у нас на Дёти такое часто. Деятельным людям рассуждать вредно, ибо вывод от рассуждений всегда один...а смысл? а похер! Так вот мужики дали поленом по башке оперу, отвезли на зимник за 10 км. от города, раздели догола, напоили чаем, тепло попрощались и уехали. Если найдутся люди знающие то расскажут что такое мошка и комары на Севере. Они кстати даже не того если честно прихватили. Но он дошёл и дело было передано в суд в кратчайшие сроки. В этой ситуации у людей терпелка короткая оказалась.

Все виноваты в сложившийся ситуации.

Сложно всё очень, и в тоже время просто. Система превратилась в студень. Бороться со студнем невероятно сложно.
Была бы система тоталитарная она бы реагировала посадками, замалчиванием, запретами, преследованием и прочее.
Была бы капиталистическая вынужденна была бы реагировать из за внутренней конкуренции. Любой умный юрист за бугром, на коррупционные и прочие дела набрасывается со скоростью света. Он себе имя может сделать на этом и авторитет. Нашим юристам насрать, и они очень красиво расскажут почему.

Равнодушие тотальное.
Придя к одному к одному старому знакомому и рассказав ему интересное, я услышал замечательный приговор всей стране разом *Тебе не похер? Мне сейчас похер, а через три дня похер будет всем! Такие дела*.

Как бороться? Что делать?

Понимаете надо качать. Даже студень напрягается когда его бьют. Но качать систематически, изо дня в день. А это нереально сложно..вернее легко, но услужливый разум подсказывает...а зачем? а смысл? а вот он какой то мутный! а что то непонятное в ситуации! а пиво стынет! а времени нет! а пятницо! братишка пошло оно всё! вон чуваки активные у них получится а мы с тобой поаплодируем и заебца! а это развод! а вот поможем чуваку а он с нас выгоду поимеет негодяй эдакий! а он пишет неграмотно! ах он опять стонет про Тугезу! а Света сегодня даст надо настроится! завтра сделаем это реклама!...прочее, прочее, прочее.

Надо сразу врубаться в ситуацию, не думать и не рассуждать, главное делать. Понимаю что люди умные вздрогнули и ужаснулись представив себя рабами чьей то воли, хотя по сути мы рабы и есть просто стыдно признаться. Но я не вижу другого хода.
Когда действуешь, шишки неизбежны, но зато приобретаешь самое ценное в этой жизни...РЕАЛЬНЫЙ ОПЫТ!

Получил ссылку, перепость, распространи, дерни знакомых. Скидываемся, кинь десятку, узнай процесс, стребуй отчёты, пробей телефоны. Подписи собирают, метнись, зарегся, подпиши. Зовут в группу, зайди пробегись взглядом, вычлени комментарии подумай где актив, чиркани пару строк.

Это что много времени занимает? Да от силы минут 10. Получил сигнал, среагировал. Сложно?

Только в действии приобретается реальный опыт. Ошибки неизбежны, благодаря им ты знаешь что делать и с кем делать.

Да бывает что ты не согласен, а все согласны и эти все не дураки и ты же с ними. Может проблема, не в них а в тебе? По той же Тугезе я не раз срался с другими, и в один прекрасный момент я понял что это я дурак, а не все вокруг.

Человек становится взрослым, когда он умеет обвинить себя.

P.S. Вот реальный эксперимент, я сейчас пощщу в ЖЖ данный текст, и те кто согласен с ним, заберите на распространение...кстати после прочтения вот этих слов интересно что вам подсказал разум? Только честно. Кто не согласен поставьте минус....это ведь гораздо проще.

P.P.S.  Многие боятся Путина, Запада, НАТО, террористов, сифилиса, слепого Пью... я боюсь следующего поколения китайцев которое придёт к пониманию что до этого они ели только гарнир. Немного осталось.

gooble goble

          Вопрос, который на самом деле волнует тебя — кто я такой на самом деле? Вопрос, который действительно имеет для тебя значение потому, что ответ на него ты теряешь с такой же внезапностью, как и находишь. И это, знаешь, нечестно.     
          А ты — знаешь, ты же это  чувствуешь каждый раз, как это происходит с тобой. Когда ты встречаешь своего друга, и у него все хорошо, — лучше, чем у тебя, в каком-то из аспектов жизни (не во всех, потому что так не бывает), ну, например, в личной жизни. И ты такой сидишь, слушаешь, как он рассказывает про себя, удивляешься-хвалишь-киваешь головой, а сам параллельно думаешь: я мог бы быть на его месте. Я мог бы идти по той улице, или быть в том баре тогда, и встретить ту девушку, на которой он теперь женится. (Речь отнюдь не про зависть, если кто-то усомнится и заподозрит, речь о том голоске, который всегда где-то в фоновом режиме внутри головы что-нибудь несёт.)     
          Или, другие вещи, как типа съездить в Эквадор, или получить работу в Google — я мог бы быть на его месте, и так же сидеть и рассказывать сейчас про это свое достижение кому-то другому, какому-нибудь неудачнику. А ведь очевидно, что я неудачник, ведь именно я сейчас слушаю-киваю-хвалю-улыбаюсь, а не мне.    
          Кто же я такой, почему у меня этого нет? Почему я вечно по эту сторону, — сторону неудачников, а не там, где они все такие красивые и улыбчивые, получающие все, что они хотят? 
          И думая об этом, ты в какой-то момент понимаешь, или тебе повезет, и ты станешь свидетелем какой-нибудь такой сцены, которая покажет тебе, что они тоже в чем-то неудачники, или что просто и им иногда не везет.     
          Как если бы этот твой друг, что только что рассказывал о повышении, и большущих перспективах, которые ему теперь светят, получает входящий звонок, от своей матери, которая, оказывается, уже месяц просит его съездить на общую дачу и выкинуть старый хлам, потому что она стара и слаба, а он единственный сыночек, но он все время занят-занят-мам-перезвоню.     
          И вот она звонит ему, и ты слышишь, как она плачет ему в трубку, и видишь, как ему неловко, вдвойне неловко — перед тобой, потому что он понимает, что ты слышишь ее, и видишь его неловкость, и ею, потому что он действительно не сделал того, о чем она его просила. И ты чувствуешь, что и тебе становится неловко, что ты стал свидетелем какой-то приватной сцены.     
          Но в то же время, ты вдруг понимаешь, что ошибся, думая, что у него — в с ё  хорошо. Ты по одной из картин его жизни вдруг решил, что у него по всем фронтам все в порядке. А тут вылезла драная подкладка его роскошного пиджака, и ты понял, что не такая уж пропасть между вами, вы может быть даже равны — по общей сумме всех частей ваших жизней.     
          И ты выдыхаешь, и чувствуешь прилив сил, зная, что теперь ты все понял. Понял, что люди не делятся на крутых и лохов, а лишь на преуспевающих в этом, преуспевающих в другом, ну и, возможно, лентяев (хотя и в этом можно преуспеть).    
          А потом ты встречаешься с кем-то другим, и все повторяется снова. Потому что с тем было так, а с этим-то — иначе. Это же другой человек. У него и успех в другой области случился — там, куда ты все так хотел попасть, но вот что-то постоянно не получалось.     
          И ты опять сидишь и киваешь до тех пор, пока до тебя опять не дойдет то, что ты уже сто раз понимал, но почему-то переставал использовать. И так по кругу.    
          И так, пока жизнь не кончится. А что было? Что осталось? Что сохранилось, в конце концов?Хрень какая-то. И вот в этом-то и есть вся соль.     
          Ты никак не можешь понять, и поверить в то, что всем им — бомжам, моделям на подиуме, твоему соседу с двумя дачами и роллсом в гараже, новому парню твоей бывшей, хамке-продавщице в ларьке, таджику на стройке, или — простите — хачу в шестерке — им всем — т о ж е — бывает хреново от того, что как-то все через жопу опять. Что опять, о п я т ь, ведь-сколько-раз-уж-это-со-мной-было, я веду себя так, как я никогда не хотел себя вести, и когда замечал, что так делают другие — порицал, осуждал и ругал их за такое. Но я опять это сделал, и мне опять стыдно и тошно от себя самого. И в следующий раз ты — уверяешь, клянешься —     
о б я з а т е л ь н о  так не сделаешь. Вот ну стопудово.     
          То, что это сейчас "следующий раз" происходит, ты понимаешь только после того, как он произошел. И все по кругу опять. И так всегда будет. Потому что это все — одна большая хрень. А ты — человек, который  п ы т а е т с я, опять пытается что-то сделать, в чем-то преуспеть, чтобы кому-нибудь рассказать, чтобы кто-нибудь похвалил, покивал головой и поулыбался тебе, мол, ну нифига себе, ты молодец.     
          Ведь все ради этого момента, когда ты почувствуешь — всего на момент, потому что это самое краткое из всех чувств, похожее на счастье, которое невозможно удержать дольше мига, —  что ты что-то сделал правильно. Что ты — не зря. И всё — не зря. Момент оправдания собственного существования, — вот то, ради чего живет человек, который пытается.     
А это и есть ты.    
         We all are the hustlers in the struggle, не имеющие хорошего бокового зрения, и потому не видящие собратьев по хастле.     
          Или это всего лишь очередное самооправдание неудачника.    

ворую улисса

Где же теперь? Ее секреты в запертом ящичке: старые веера из перьев, бальные книжечки с бахромой, пропитанные мускусом, убор из янтарных бус. Когда она была девочкой, у ее окошка висела на солнце клетка с птицей. Она видела старика Ройса в представлении «Свирепый турка» и вместе со всеми смеялась, когда он распевал:
Открою вам,
Что рад бы сам
Я невидимкой стать.
Мимолетные радости, заботливо сложенные, надушенные мускусом.
Не прячь глаза и не скорби.
Сложены в памяти природы, вместе с ее детскими игрушками. Скорбные воспоминания осаждают его разум. Стакан воды из крана на кухне, когда она собиралась к причастию. Яблоко с сахаром внутри, испеченное для нее на плите в темный осенний вечер. Ее изящные ногти, окрашенные кровью вшей с детских рубашонок.

Mr. Mantis

         Мистер Мэнтис рассматривает свою ладонь. Множество перекрещивающихся линий удивляют его своим количеством. Когда он был ребенком, их будто бы не было ни одной. Теперь же ладони шершавы ими, и, кажется, если он проведет ладонью по оконному стеклу, оно сохранит на себе царапины. В линиях этих теперь уже не найти и не узнать его детские гладкие и мягкие ладошки, будто бы кто-то сшил и одел ему огромные, неудобные рукавицы, которые ему уже и не снять теперь.   
          Что же случилось с ними за все эти годы? Кто же тот неведомый невидимка, что мял и сгинал его руки до тех пор, пока не образовались эти складки разных длин и широт, свидетельствующие об исхоженных когда-то тропах? Но ему ли вспоминать о тропах тех, когда он не в силах признать даже маршруты их на картах своих ладоней. Никак совершилась ужасная ошибка, и отпечатались на нем пройденные другими пути, остались следы чужих стоп, искавших счастья, маршруты совсем иные, совсем не те, на которые ступала когда-то его неуверенная нога.  
          Мистер Мэнтис вспоминает детство. Он, большой и неловкий, всегда и во всем чувствующий себя неудобным, вспоминает себя маленькой крохой, сидящей на коленях отца, когда еще тот носил усы и позволял сыну дергать за них себя, пока читал книгу. Вспоминает сад, прилегающий к этому дому, которому посчастливилось засвидетельствовать лучшие годы его детства, юности и старости, —  сад, в котором всегда что-то мистическое и таинственное приключалось с ним, как только няня отвлекалась, а соседские мальчишки расходились по домам. Сад, в тени деревьев которого, было сыграно столько игр, выиграно столько сражений, и столько врагов было разоблачено, что теперь, вспоминая все это, ему кажется странным, почему столь сильные переживания прошлого никогда не оставляют следов на предметах, которые вызывают впоследствии те воспоминания, оставаясь при этом безучастными.    
          Каждый раз, когда он вспоминает отца той поры, он злится на эту свою детскую память, так внимательную к деталям: он помнит отцовские усы до последнего седого волоса, он помнит две грубые складки у рта, и по три морщинки у каждого глаза, когда отец улыбался ему, но он совсем не помнит его лица. Только когда он встречается иной раз со взглядом его, так искусно изображенном на всех тех портретах, из которых осталась, дай бог, пара, —  взглядом, направленным всегда на него по-отцовски сдержанно, но по-человечески добродушно, — взглядом, что единственный до сих пор мог рассказать об этом, давно уже опочившем, человеке то, самое важное в нем и о нем, что, и при живом отце, порой ускользало от самых утонченных наблюдателей; только когда он смотрит на его портреты, он как будто заново узнает в этом выцветшем лице того человека, который всегда просил своих детей называть его никак иначе, как тятей, и совсем не узнает того papa, каким положено ему было быть.      
          Так странно ему жить и быть таким, каким он вырос, возможно, совсем не таким, каким желал его видеть отец, и не просить и не мочь просить у него прощения за неоправданные его ожидания. Как жаль. Как жаль, что он не смог оправдать хотя бы это. Как жаль, что мы никогда не оправдываем эти ожидания, и никогда не просим прощения за это. Но должны ли мы? Должен ли он? Ведь он не вырос худшим из людей, или из поколения, или из своего рода. Он вырос и стал тем, и таким, каким и кем, ему надлежало вырасти и стать. Так к чему эта грусть? Откуда это чувство вины, возникающее каждый раз, когда он встречается взглядом со смотрящим на него с портрета отца, или когда Андрей смотрит на него, и, кажется, тоже пытается что-то понять, про него, про себя, про всех них.     
          Но разве не те, что ушли навсегда стоят у нас за спиной и смотрят теперь на нас, — те, в ком мы ищем одобрения или порицания, —  каждый раз, когда оборачиваемся, вдруг заслышав шорох безмолвия за спиной, — и никогда не находим даже следа их.   
          Кажется, стоит ему обернуться, как он застанет этого безмолвного наблюдателя, смотрящего на него, всегда и везде следящего за ним, когда он не видит, когда только почувствует на себе чей-то взгляд, и оглянется, но никак не может застать его, наконец, на своем месте. Кажется, стоит ему вдруг повернуть обратно и вернуться в комнату, или случайно зайти в одну из неиспользуемых комнат, как успеет он застать его врасплох, или напасть на след, по колыханию штор или скатерти, сумея уловить запах его одеколона, или узнать его затылок в затылке выходящего из комнаты через другую дверь. Из всех затылков на этой планете мистер Мэнтис живее всего мог бы описать затылок своего отца. Наверное, потому-то, он никогда не оказывается затылком выходящего, да и выходящего никогда не бывает, потому что мистер Мэнтис никогда не заходит в случайные комнаты.   
          Зато он часто вспоминает эти комнаты, принадлежащими отцу, во времена, смежные со временем отца. Трудно было бы теперь узнать тех юных сияющих красавиц в этих разваливающихся, дряхлеющих, апатичных старухах. Но только он помнит их прежними, и потому отношения их построены на взаимном уважении. И отношения эти для него куда прочнее и теплее, чем все другие связи, коими обвит он, как цветочный стебель может быть обвит паутиной трудолюбивого паука, — он привязан к этим комнатам, этим незамужним дочерям стареющего вдовца-дома, куда сильнее, чем был привязан к отцу и матери, чем привязан теперь к своей жене и детям. Особенно к своей жене и детям.   
          Некоторым людям не стоит жениться. Когда он ребенком наблюдал за своей маленькой матерью (это было удивительно для всех, кто знал это семейство, что у такой маленькой женщины, и среднего роста мужчины родился такой большой и впоследствии высокий мальчик), как она приходила к отцу, задремавшему в кресле в гостинной, и спящего его, гладила по волосам, пока он не просыпался, и они не начинали вполголоса разговаривать о чем-то своем, одним им понятном, на этом их особенном языке, который не был ему понятен ни в детстве, ни позднее, когда он подрос, и они состарились; он никак не мог взять в толк, как они, люди, настолько друг другу противоположные, и разные, сошлись и прожили вместе столько лет, никогда и ни в чем друг друга не виня, и не признаваясь друг другу в теплоте своей любви, но безумно и трепетно любя друг друга, боготворя детей своих, и радуясь всем, кто попадал в поле действия их чувств. И как странно ему было стоять возле гроба отца, в окружении всех его друзей, всех его родственников, всех знакомых его друзей, и их родственников, но без нее, которая не пришла хоронить своего мужа, потому как дома были дела, и их нужно делать кому-то, пока все будут на похоронах. Тогда ему было меньше лет, куда меньше, чем сейчас, но как тогда, идя домой с похорон отца, недоумевая и печалясь, он думал о том, что придя, спросит ее, как же так, мама? Как же так? Но придя, он обнаружил ее спящей в гостинной, в любимом отцовском кресле, и не спросил, а лишь присел рядом и гладил ее по голове, гладил до тех пор, пока она не проснулась и не улыбнулась ему той своей улыбкой, которую дарила обычно лишь своему мужу, и не произнесла вполголоса, тихо рассмеявшись: "Ты так похож на своего отца". Но даже теперь, спустя все эти годы, когда и ее самой уже давно нет в живых, он до сих пор не понимает, почему она не пришла его хоронить.   
          То, чем это является, совсем не то, что будут говорить об этом после. Мистер Мэнтис вспоминает тот ноябрьский вечер, когда он был простужен, и не смотря на то, что у отца был день рождения, ему не было разрешено покидать ни спальни, ни своей постели. Был жар, и оттого сами воспоминания об этом вечере окутаны фатой тумана, будто паутиной, которую все эти годы усердно ткал старый седой паук его памяти.   
          Отдельные картины, как дагерротипы, он может просматривать мысленно бесконечное количество раз. Он помнит то ярко-красное варенье, брусничное, или малиновое, — тут уже мысли начинают спорить с ним, —  в банке, наполовину опустевшей, стоявшей на столике, возле его постели. Он помнит, что капризничал и отталкивал руку няни, которая подносила ему ко рту ложечку с каплей варенья, смешанного с горьким лекарством. Он помнит, что знал, что его обманывают, и вместо того, чтобы сказать об этом, обижаясь и боясь, что его могут наказать за то, что он отказывается лечиться, он кричал на няню, и, с его легкой руки, ложки сыпались на пол одна за другой. Он помнит, как снизу ему слышалась музыка и смех, каждый раз когда открывалась дверь в его комнату, и входила няня, неся новую ложку. Помнит, какой жесткой ему казалась подушка, и каким тяжелым было одеяло, которое душило его, и сколько бы раз он ни сбрасывал его с себя, собрав все свои последние силы, оно вновь захватывало его в плен, и бой продолжался.   
          Он помнит, как пришел отец — нарядный темный фрак и облако вместо головы — и сел на край его постели.  От него веяло покинутым весельем, и там, внизу, с другими людьми, он только что от души смеялся над чем-то, чего ему —  кроватному пленнику никто никогда уже не расскажет. Теперь же отец был хмур, и это означало, что он недоволен им. К тому времени, как он пришел, вдоволь наревевшийся от обиды, уже всех сто раз простивший, и во всем покаявшийся в вечерней молитве, маленький мистер Мэнтис неудержимо погружался в сон, хотя из полудремы и подступавшей грезы, он все еще пытался сказать отцу что-нибудь, что заставило бы того улыбнуться и перестать сердиться. Но отец заговорил первым, и говорил о том, как нехорошо быть больным и капризным мальчиком, расстраивающим маму и няню.  
          — Отец, ты сердишься на меня? — спросил тогда мистер Мэнтис-младший. Отец некоторое время молчал, и чувствовалось, что он и не думает сердиться, а только еле сдерживается, чтобы не улыбнуться.   
          — Артур, ты помнишь, я рассказывал тебе о стране, в которой никто никогда не плачет, а все только улыбаются и смеются? Ты тогда сказал, что очень хотел бы побывать там. Я обещал тебе, что ты обязательно в ней окажешься, и даже, возможно, будешь там жить. Помнишь. Так вот, дело в том, что я сказал тебе неправду. Я говорил, что ее нет на картах, и на глобусе ее не найти, и это правда. Но правда и в том, что на самом деле, я не знаю, где она находится, и как туда попасть. И поэтому не смогу отвезти тебя туда. Ты расстроен? Не расстраивайся, малыш. Ты сможешь найти ее самостоятельно, если, конечно, не будешь болеть, — с таким носом, как у тебя сейчас, ты и до нашей кухни не сможешь добраться. Только здоровые и сильные мальчики могут найти эту страну, понимаешь? Ты спишь, Артур?   
          — Нет, сэр.   
          — Тебе нужно поспать, чтобы быть крепким и здоровым. Ты хочешь быть крепким и здоровым, как дядя Сэм?   
          — Да, отец, хочу. Я очень хочу быть крепким и здоровым, чтобы найти волшебную страну.   
          — Вот и славно. Значит, ты знаешь, что делать. А теперь спи.   
          Он пригладил взъерошенные волосы сына, и хотя Артур Мэнтис хотел сказать еще очень многое, но в тот же миг, как рука отца коснулась его головы, он погрузился в сон, где тут же оказался у ворот волшебной страны, в которой никто никогда не слышал про слезы.   
          Почему всегда что-то остается недосказанным? Почему вдруг вспомнится, рот приоткроется и голова повернется в ту сторону, где еще совсем недавно был скучающий от бестолковсти разговора собеседник, а его уже и нет там давно. И вот уже и досада, ведь вот они слова, те самые, которых так жаждалось и искалось — тогда, которые теперь так же чужды и нелепы, как те молчаливые паузы между ними. И это вечное разделение на тогда и теперь, соперничество между бегунами, что стоят на месте. Какая бессмыслица, какая нелепость.    
          Ведь в конечном итоге: время забирает все.    

важно

друууги и другов други! очень нужна ваша помощь, помогите издать свою книжку :) всё, что нужно, это вступить вот сюда vkontakte.ru/raspechatat и проголосовать вот тут vkontakte.ru/topic-17924630_25141598 за Август, спасибо за перепост!

важно очень важно

дружочки, в моем литературном конкурсе у меня финальное голосование здесь, и
я буду очень,
очень
благодарна каждому вашему голосу.
вот здесь , пожалуйста, оставьте все-все-все ваши голоса!

Latest Month

November 2012
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow